Дмитрий ВолчекРодовая травмаверсия для печатикупить

В том же 1969 году, когда выбросился из окна Шварцкоглер, в венскую Академию изобразительных искусств поступил двадцатилетний Готтфрид Хельнвайн. В его биографической канве ранние творческие эксперименты с 1966 года, то есть с 17 лет, описаны так: УПервые акции для узкого круга зрителей: многократно режет лицо бритвами, инструментами для изготовления ксилографии и острыми краями лыж. Первые хепенинги с повязкамиФ. На фотографии 1970 года художник с заклеенным пластырями лицом сидит за столом, на котором разложены хирургические инструменты. УКаждый из нас в детстве был изнасилован реальностью, Ц утверждал Алехандро Ходоровский, Ц мы существуем в цивилизации педофиловФ. УАвтопортрет в виде шестилетней девочкиФ Ц одна из первых работ гигантского цикла Хельнвайна УНедочеловекФ: шесть фотографий ребенка, словно сделанные в клинике пластической хирургии или в операционной травматологии: марлевый компресс, прижатый пластырями к переносице (след лоботомии?), забинтованная челюсть, повязка на глазах с жуткой металлической растяжкой. УЯ жил в мире глубокой депрессии и безграничной скуки, Ц говорит Хельнвайн о своем детстве. Ц Я никогда не видел смеющихся или поющих людейФ. Рисунки и фотографии изуродованных или забинтованных девочек, подобно персоналиям в раздвоенном сознании шизофреника, чередуются с однообразными автопортретами Хельнвайна: лицо замотано бинтами, губы распялены согнутыми вилками, бандаж на голове и лицо под ним выкрашены синим или красным, за спиной Ц гигантский профиль Гитлера: фюрер отвернулся от жалкого унтерменша.Акционист Герман Нитш предлагал участникам хепенингов в замке Принцендорф пройти очищение через убийство животных и контакт с кровью, освободить подавленную, репрессированную энергию. В акциях Хельнвайна, заматывавшего голову бинтами и ложившегося на тротуар или носившего по венским улицам УискалеченногоФ ребенка, место торжественных и жутких дионисийских мистерий с коллективным обливанием кровью из распотрошенной бычьей туши занял приватный ритуал недочеловека, травмированного не столько обществом, сколько собственной тягой к самоуничтожению. Хельнвайн отрицает автобиографический характер акций: УЭти снимки ничего не говорят лично обо мне. Я просто использую себя, потому что я всегда доступен, как модель. Я изображаю любого человекаФ.Одна из самых известных его работ Ц УРодилась в сорочкеФ: девочка с повязкой, какие носят в Германии слепые, стоит у дверей продуктовой лавки. Антураж 50-х годов. В руках у девочки Ц плитка шоколада, по ногам стекает кровь. Мимо бежит утенок из комикса, на спине у него Ц рюкзачок, в лапе Ц конус мороженого. Этот рисунок Ц загадка, полная бесстыдных намеков. Изнасилование? Менструация? Мороженое как фаллический символ? Утенок лишил слепую невинности? Да и слепа ли она?А как истолковать триптих, в левой части которого Ц портрет Муссолини, в центре Ц опрокинутая кружка, а в правой Ц странное существо инопланетного вида, по всей видимости, угрожающее ребенку? Хельнвайна остроумно сравнивали с мастером саспенса Альфредом Хичкоком, создававшим атмосферу тревоги, парализующего ожидания притаившегося где-то и готового нанести удар злодея. Еще точнее аналогия с фильмом Бергмана УЗмеиное яйцоФ Ц о приближении гитлеровского путча говорят и обглоданный скелет лошади на мостовой, и архивная папка на столе, и шум лифта, и хохот проститутки.Персонажи Хельнвайна Ц мумифицированные нули, словно только что извлеченные из саркофагов неизвестной империи, и только по свастике на рукаве или черной фуражке с орлом можно догадаться, что империя эта называлась Третьим Рейхом. В садомазохистском мире жертва обязана заигрывать с палачом, надеясь проникнуть в его космос: в списке культурных героев, фотопортреты которых делал Хельнвайн, не случайны имена любимцев фюрера Ц скульптора Арно Брекера и режиссера Лени Рифеншталь.Искусство Хельнвайна двусмысленно, как и само отягощенное комплексами вины самоощущение послевоенных Германии и Австрии Ц стран, в которых возможны немыслимые конфигурации: скинхеды-антифашисты, например. Германа Нитша, устраивавшего Урелигиозные мистерииФ в раннехристианском духе, обвиняли в богохульстве и сатанизме, а либерала Хельнвайна подозревали едва ли не в пропаганде нацизма. И верно: УБогоявлениеФ Хельнвайна Ц пародирующий скульптурную группу Микеланджело портрет окруженной эсэсовцами арийской девушки, держащей на руках младенца-Гитлера, Ц может быть воспринято публикой и как соцартовская пародия в духе Комара и Меламида, и как скрытая апологетика. Пару работ из вывешенного у стен кельнского собора цикла огромных фотопортретов трагических детей неизвестный (неонацист?) изрезал ножом, и теперь жуткие полотна демонстрируют свои раны в альбомах Хельнвайна.Невозможно найти точку опоры в этом потоке переживаний смерти, девиантной сексуальности, страха и агрессии, пугающем и дурачащем зрителя. И Хельнвайн, и Нитш, и Шварцкоглер называют самораспятие лекарством от родовой травмы, коллективной памяти о греховном наследстве, доставшемся новой Германии от прежней Ц казненной преступницы. Это та же ролевая игра, в которую включается посетитель садомазохистского клуба, выбирающий по настроению роль палача или жертвы. Действует ли терапия? Ответ или сходные вопросы можно найти, например, в романе Кристиана Крахта УFaserlandФ, полном любви-ненависти ко всему немецкому, или в фильме Михзаэля Ханеке УПианисткаФ, камерной повести о тех же драмах самоистязания. Сенсация последнего венецианского кинофестиваля Ц фильм Ульриха Зайдля УСобачьи дниФ Ц тоже об этом: австрийский гимн в кульминационной сцене исполняет похожий на Рода Стюарта жуткий жирный урод, которому в задницу вставили свечу.Хельнвайн предлагает обряды, снимающие чувство вины или перемещающие его в сферу наслаждения, Ц запретные символы фашизма, педофилии, садизма, обнажаясь и занимая место в респектабельной галерее, попутно очищаются от страха, растворяются в уюте обыденности. Табуированные образы (запретные в послевоенной Европе парадные портреты нацистских вождей) смешиваются с дозволенными, теряя потенциальную взрывоопасность.Понять Хельнвайна проще всего, изучая работы его многочисленных учеников и эпигонов. Пару раз я был в студии Иржи Давида: модный пражский фотограф шокировал публику циклом портретов десятилетних мальчиков (своего сына и его одноклассников), связанных, в жутких колпаках, с залепленными скотчем ртами. Я ожидал увидеть садиста, а обнаружил кроткого отца семейства, увлеченного невинными играми со своими несмышлеными моделями. Хельнвайн, которого еще 20 лет назад называли врагом общества, сегодня вполне мейнстримный художник: даже в Русском музее прошла его выставка.Негативному мифу Ц германскому противостоит у Хельнвайна миф позитивный Ц американский. Это воображаемая Америка его детства и юности Ц комиксов Уолта Диснея, Мерилин Монро, гламурного президента Кеннеди и юного Мика Джаггера, Америка флиртующих небожителей и счастливых утят. Забавно, что именно Хельнвайн, забыв о шрамах, скальпелях и бинтах, сделал популярный романтический портрет Джеймса Дина Ц УБульвар разбитых надеждФ, который продается в канцелярских отделах супермаркетов и даже на больших автозаправках.обсудить в форуме